Неточные совпадения
— Ну, расспросите у него, вы увидите, что… [
В рукописи четыре слова не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете. Он мало того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все
играет две-три роли: лес лесом, а
полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.
Месяц светил
в окно, и луч его
играл по земляному
полу хаты.
Он торжествовал внутренне, что ушел от ее докучливых, мучительных требований и гроз, из-под того горизонта, под которым блещут молнии великих радостей и раздаются внезапные удары великих скорбей, где
играют ложные надежды и великолепные призраки счастья, где гложет и снедает человека собственная мысль и убивает страсть, где падает и торжествует ум, где сражается
в непрестанной битве человек и уходит с
поля битвы истерзанный и все недовольный и ненасытимый.
А иногда он проснется такой бодрый, свежий, веселый; он чувствует:
в нем
играет что-то, кипит, точно поселился бесенок какой-нибудь, который так и поддразнивает его то влезть на крышу, то сесть на савраску да поскакать
в луга, где сено косят, или посидеть на заборе верхом, или подразнить деревенских собак; или вдруг захочется пуститься бегом по деревне, потом
в поле, по буеракам,
в березняк, да
в три скачка броситься на дно оврага, или увязаться за мальчишками
играть в снежки, попробовать свои силы.
Сыновья
в свободное время ходили по деревне или
в поле играть и бесчинничать с девками и бабами, и никакая не избегала их насилия.
Если нет у ней гостя, сидит себе моя Татьяна Борисовна под окном и чулок вяжет — зимой; летом
в сад ходит, цветы сажает и
поливает, с котятами
играет по целым часам, голубей кормит…
За три недели, одиноко прожитых им
в квартире Варвары, он убедился, что Любаша
играет роль более значительную, чем он приписывал ей. Приходила нарядная дама под вуалью, с кружевным зонтиком
в руках, она очень расстроилась и, кажется, даже испугалась, узнав, что Сомова арестована. Ковыряя зонтиком
пол, она нервно сказала...
— Николай Андреич сейчас придет, — сказала Марфенька, — а я не знаю, как теперь мне быть с ним. Станет звать
в сад, я не пойду,
в поле — тоже не пойду и бегать не стану. Это я все могу. А если станет смешить меня — я уж не утерплю, бабушка, — засмеюсь, воля ваша! Или запоет, попросит
сыграть: что я ему скажу?
— И я добра вам хочу. Вот находят на вас такие минуты, что вы скучаете, ропщете; иногда я подкарауливал и слезы. «Век свой одна, не с кем слова перемолвить, — жалуетесь вы, — внучки разбегутся, маюсь, маюсь весь свой век — хоть бы Бог прибрал меня! Выйдут девочки замуж, останусь как перст» и так далее. А тут бы подле вас сидел почтенный человек, целовал бы у вас руки, вместо вас ходил бы по
полям, под руку водил бы
в сад,
в пикет с вами
играл бы… Право, бабушка, что бы вам…
«Ты видишь, тут он матовый, чтобы не был слишком скользок, — тут
играют дети, а вместе с ними и большие; вот и
в этом зале
пол тоже без ковров, — для танцев».
В то самое время, как Гарибальди называл Маццини своим «другом и учителем», называл его тем ранним, бдящим сеятелем, который одиноко стоял на
поле, когда все спало около него, и, указывая просыпавшимся путь, указал его тому рвавшемуся на бой за родину молодому воину, из которого вышел вождь народа итальянского;
в то время, как, окруженный друзьями, он смотрел на плакавшего бедняка-изгнанника, повторявшего свое «ныне отпущаеши», и сам чуть не плакал —
в то время, когда он поверял нам свой тайный ужас перед будущим, какие-то заговорщики решили отделаться, во что б ни стало, от неловкого гостя и, несмотря на то, что
в заговоре участвовали люди, состарившиеся
в дипломациях и интригах, поседевшие и падшие на ноги
в каверзах и лицемерии, они
сыграли свою игру вовсе не хуже честного лавочника, продающего на свое честное слово смородинную ваксу за Old Port.
Бывало — зайдет солнце, прольются
в небесах огненные реки и — сгорят, ниспадет на бархатную зелень сада золотисто-красный пепел, потом всё вокруг ощутимо темнеет, ширится, пухнет, облитое теплым сумраком, опускаются сытые солнцем листья, гнутся травы к земле, всё становится мягче, пышнее, тихонько дышит разными запахами, ласковыми, как музыка, — и музыка плывет издали, с
поля:
играют зорю
в лагерях.
Пролив, отделяющий остров от материка,
в зимние месяцы замерзает совершенно, и та вода, которая летом
играет роль тюремной стены, зимою бывает ровна и гладка, как
поле, и всякий желающий может пройти его пешком или переехать на собаках.
И разговоров таких у нас никогда не заходило. Не скажу, чтобы и любовные увлечения
играли большую роль
в тогдашнем студенчестве, во время моего житья
в Казани. Интриги имел кое-кто; а остальная братия держалась дешевых и довольно нечистоплотных сношений с женщинами. Вообще, сентиментального оттенка
в чувствах к другому
полу замечалось очень мало. О какой-нибудь роковой истории, вроде самоубийства одного или обоих возлюбленных, никогда и ни от кого я не слыхал.
Весь этот вечер проходил оживленно и весело, а для меня
в нем осталось несколько мелких, почти ничтожных эпизодов, значение которых выделилось даже не сразу, но которые остались
в памяти навсегда. Так, когда
играли в прятки, я наткнулся на кого-то из прятавшихся за дверью
в темноватом углу отцовского кабинета. Когда я приоткрыл дверь, — передо мной на
полу сидела небольшая фигурка, отвернувшая голову. Нужно было еще угадать, кто это.
В это время я ясно припоминаю себя
в комнате больного. Я сидел на
полу, около кресла,
играл какой-то кистью и не уходил по целым часам. Не могу теперь отдать себе отчет, какая идея овладела
в то время моим умом, помню только, что на вопрос одного из посетителей, заметивших меня около стула: «А ты, малый, что тут делаешь?» — я ответил очень серьезно...
В первый день напала на меня тоска, увеличившая мое лихорадочное состояние, но потом я стал спокойнее и целые дни
играл, а иногда читал книжку с сестрицей, беспрестанно подбегая, хоть на минуту, к окнам, из которых виден был весь разлив
полой воды, затопившей огород и половину сада.
В большой комнате казармы было пропасть народа: морские, артиллерийские и пехотные офицеры. Одни спали, другие разговаривали, сидя на каком-то ящике и лафете крепостной пушки; третьи, составляя самую большую и шумную группу за сводом, сидели на
полу, на двух разостланных бурках, пили портер и
играли в карты.
Он напоминал собою Макбета более, чем все современные актеры, терзающие Шекспира, и это ему было тем легче, что тут он не «
играл из себя комедии», как говорила жена Нечая, а действительно был объят страшным ужасом и, выронив пистолет, тяжело рухнулся на
пол в сильном обмороке, закончившем его безумство.
Юлия была уж взволнована ожиданием. Она стояла у окна, и нетерпение ее возрастало с каждой минутой. Она ощипывала китайскую розу и с досадой бросала листья на
пол, а сердце так и замирало: это был момент муки. Она мысленно
играла в вопрос и ответ: придет или не придет? вся сила ее соображения была устремлена на то, чтоб решить эту мудреную задачу. Если соображения говорили утвердительно, она улыбалась, если нет — бледнела.
Свежий ветерок врывался сквозь чугунную решетку
в окно и то приподнимал ткань на престоле, то
играл сединами священника, или перевертывал лист книги и тушил свечу. Шаги священника и дьячка громко раздавались по каменному
полу в пустой церкви; голоса их уныло разносились по сводам. Вверху,
в куполе, звучно кричали галки и чирикали воробьи, перелетавшие от одного окна к другому, и шум крыльев их и звон колоколов заглушали иногда службу…
За все время, пока он живет
в Дялиже, любовь к Котику была его единственной радостью и, вероятно, последней. По вечерам он
играет в клубе
в винт и потом сидит один за большим столом и ужинает. Ему прислуживает лакей Иван, самый старый и почтенный, подают ему лафит № 17, и уже все — и старшины клуба, и повар, и лакей — знают, что он любит и чего не любит, стараются изо всех сил угодить ему, а то, чего доброго, рассердится вдруг и станет стучать палкой о
пол.
Пол задрожал и ритмично заколыхался под тяжелым топотом ног,
в такт мазурке зазвенели подвески у люстры,
играя разноцветными огнями, и мерно заколыхались тюлевые занавески на окнах.
Эта недогадливость его, застенчивая рассеянность и потупленные взоры раздували более и более страсть сорокалетней женщины; странное ниспровержение обыкновенного отношения
полов придавало особый интерес;
в самом деле, Глафира Львовна
играла роль завоевателя и соблазнителя, а Дмитрий Яковлевич — невинной девушки, около которой злонамеренный паук начал плесть свою паутину.
Она проснулась, охваченная дрожью. Как будто чья-то шершавая, тяжелая рука схватила сердце ее и, зло
играя, тихонько жмет его. Настойчиво гудел призыв на работу, она определила, что это уже второй.
В комнате беспорядочно валялись книги, одежда, — все было сдвинуто, разворочено,
пол затоптан.
На
поле дети
играли в мяч, было их много, и мяч был красный.
Лучи солнца
играли на
полу, отражались
в зеркалах; на стенах, неизвестно откуда, появлялись «зайчики».
— Стрекоза живет по-стрекозиному, муравей — по-муравьиному. Что же тут странного, что стрекоза"лето целое пропела"? Ведь будущей весной она и опять запела
в полях — стало быть, и на зиму устроилась не хуже муравья. А «Музыкантов» я совсем не понимаю. Неужели непременно нужно быть пьяницей, чтобы хорошо
играть, например, на скрипке?
Когда журавль серьезен и важно расхаживает по
полям, подбирая попадающийся ему корм всякого рода,
в нем ничего нет смешного; но как скоро он начнет бегать,
играть, приседать и потом подпрыгивать вверх с распущенными крыльями или вздумает приласкаться к своей дружке, то нельзя без смеха смотреть на его проделки: до такой степени нейдет к нему всякое живое и резвое движение!
Так с иронией относился к «невольному путешественнику» непрекрасный
пол, но надо сознаться, что
в этом отношении
играло роль и ревнивое чувство, пробужденное слишком красноречивыми взглядами их жен, сестер и дочерей, бросаемыми на «красавчика».
— Князь!.. — воскликнул старик со слезами на глазах. — Так я его понимаю: зеленеет теперь
поле рожью, стеблями она, матушка, высокая, колосом тучная, васильки цветут, ветерок ими
играет, запах от них разносит, сердце мужичка радуется; но пробежал конь степной, все это стоптал да смял, волок волоком сделал: то и князь
в нашем деле, — так я его понимаю.
И точно: он был и славный малый, и bon-vivant, и бонмотист, и каламбурист, и артист, и
в карты
играл, и фокусы отлично показывал; но не богиня зеленого
поля была его добрым гением, открывавшим ему финансовые источники.
В окна графской церкви видно прозрачное, голубое небо, а всю церковь, от расписного купола до
пола, пронизывает матовый луч,
в котором весело
играют клубы ладанного дыма…
Герасим не мог их слышать, не мог он слышать также чуткого ночного шушукания деревьев, мимо которых его проносили сильные его ноги; но он чувствовал знакомый запах поспевающей ржи, которым так и веяло с темных
полей, чувствовал, как ветер, летевший к нему навстречу, — ветер с родины, — ласково ударял
в его лицо,
играл в его волосах и бороде; видел перед собою белеющую дорогу — дорогу домой, прямую, как стрела; видел
в небе несчетные звезды, светившие его путь, и, как лев, выступал сильно и бодро, так что когда восходящее солнце озарило своими влажно-красными лучами только что расходившегося молодца, между Москвой и им легло уже тридцать пять верст…
Долго стояли они, пораженные величием Изорина
в шляпе Карла Моора с огромными
полями и осанкой высокого юноши Белова, важничавшего перед встречными своей красно-желтой кофтой из блестящей парчи,
в которой еще на днях Бессонова
играла сваху
в «Русской свадьбе».
По дороге храбро прыгают лощёные галки, не боясь человечьих голосов, влетают на заборы и кричат о чём-то. Далеко
в поле бьёт коростель,
в слободе
играют на гармонике, где-то плачет ребёнок, идёт пьяный слесарь Коптев, шаркая плечом о заборы, горестно всхлипывает и бормочет...
Он начал засматриваться на девушек. Это было сразу замечено, и городские женихи не однажды обидно и зло смеялись над ним. Почти каждый раз, когда он выходил
в поле, где молодёжь
играла в лапту, горелки и шар-мазло, его награждали насмешливыми советами...
На сизой каланче мотается фигура доглядчика
в розовой рубахе без пояса, слышно, как он, позёвывая, мычит, а высоко
в небе над каланчой реет коршун — падает на землю голодный клёкот. Звенят стрижи,
в поле играет на свирели дурашливый пастух Никодим.
В монастыре благовестят к вечерней службе — из ворот домов, согнувшись, выходят серые старушки, крестятся и, качаясь, идут вдоль заборов.
Уже дважды падал мокрый весенний снег — «внук за дедом приходил»; дома и деревья украсились ледяными подвесками, бледное, но тёплое солнце марта радугой
играло в сосульках льда, а заспанные окна домов смотрели
в голубое небо, как прозревшие слепцы. Галки и вороны чинили гнёзда;
в поле, над проталинами, пели жаворонки, и Маркуша с Борисом
в ясные дни ходили ловить их на зеркало.
На монастырской колокольне
в край колокола била ветка липы, извлекая из меди радостно стонущий звук;
в поле тревожно
играл пастух, собирая стадо, — там уже метались белые молнии, плавал тяжкий гул грома.
Играли на
полях певучие вьюги, осеняя холмы белыми крыльями, щедро кутая городок
в пышные сугробы снега, выли по ночам голодные, озябшие волки, и, отвечая им, злобно лаяли трусоватые окуровские собаки.
На улице весело кричали дети, далеко
в поле играл пастух, а
в монастыре копали гряды и звонкий голос высоко вёл благодарную песнь...
В поле весело
играют ребятишки, со дворов несутся гулкие звуки работы бондарей.
Играли долго, пили много. Поздно ночью
в буфете Гудаевский внезапно подскочил к Передонову, без всяких объяснений ударил его по лицу несколько раз, разбил ему очки и проворно удалился из клуба. Передонов не оказал никакого сопротивления, притворился пьяным, повалился на
пол и захрапел. Его растолкали и выпроводили домой.
За этими воспоминаниями начинался ряд других.
В них выдающуюся роль
играл постоялый двор, уже совсем вонючий, с промерзающими зимой стенами, с колеблющимися
полами, с дощатою перегородкой, из щелей которой выглядывали глянцевитые животы клопов. Пьяные и драчливые ночи; проезжие помещики, торопливо вынимающие из тощих бумажников зелененькую; хваты-купцы, подбадривающие «актерок» чуть не с нагайкой
в руках. А наутро головная боль, тошнота и тоска, тоска без конца.
В заключение — Головлево…
Но порой — особенно во дни неудач — эта грусть перерождалась у Ильи
в досадное, беспокойное чувство. Курочки, коробочки и яички раздражали, хотелось швырнуть их на
пол и растоптать. Когда это настроение охватывало Илью, он молчал, глядя
в одну точку и боясь говорить, чтоб не обидеть чем-нибудь милых людей. Однажды,
играя в карты с хозяевами, он,
в упор глядя
в лицо Кирика Автономова, спросил его...
«И сие, ваше преосвященство, правда. Точно, — говорю, — однажды, и всего только однажды,
играл я по случаю племянницына приезда, но было сие не для ради забавы и празднолюбия, а с философскою целью,
в видах указания превосходства Адамова
пола пред Евиным
полом; а отнюдь не для праздной забавы и утешения».
«Вот, — говорю, — ваше преосвященство, истинно докладываю я, едино с сею философскою целью
в карты
играл и нимало себя и мужской
пол не уронил».
Проехав версты две, они очутились при въезде
в темный бор; дорога шла опушкою леса; среди частого кустарника, подобно огромным седым привидениям, угрюмо возвышались вековые сосны и ветвистые ели; на их исполинских вершинах, покрытых инеем,
играли первые лучи восходящего солнца, и длинные тени их, устилая всю дорогу, далеко ложились
в чистом
поле.
Дорушка была кухаркина дочка. Пока она была маленькой, то жила за кухней
в комнатке матери и с утра до ночи
играла тряпичными куколками. А то выходила на двор погулять, порезвиться с дворовыми ребятами. На дворе ни деревца, ни садика, одни помойки да конюшня. А тут вдруг и лес,
поле в Дуниных рассказах, и кладбище. Занятно!